-- Что же ты, Тереза? -- говорит Пипо. -- Села бы тоже.
-- И так постою.
Стоит за ним, как часовой на часах, не проронить бы ничего из разговора врагов с мужем.
Спросил я его про его господина, майора Ронфляра; погиб с тысячами других, оказалось, при переправе через Березину. Рассказал и сам я ему про бедного лейтенанта д'Орвиля, как на брошенном французами биваке последний вздох его принял. Стали затем вдвоем наше московское житье-бытье вспоминать. И дернула же меня нелегкая подшутить над ним, нехорошо подшутить, не по-приятельски. Шутить шути, да людей не мути.
-- А помнишь ли еще, Пипо, -- говорю, -- как мы с тобой в шашки на Париж играли?
Вспыхнул весь, как огонь, на стуле заерзал, на жену с опаской оглядывается. Она же видит, что я над муженьком ее дурачусь, суровым этаким голосом вопрошает, а у самой углы рта подергивает:
-- Как так на Париж?
-- А так, -- говорю, -- да и поведал ей (простить себе того не могу!), как он в Москве всегда, бывало, меня в шашки обыгрывал, но как вот однажды, уже отдав три лишние шашки, я похвалился, что все же на сей раз не токмо что партию выиграю, но и последнюю его шашку в угол запру. А он мне, дескать, на то: "Это столь же верно, как то, что вы, русские, будете у нас в Париже". -- "Посмотрим", -- говорю. И он: "Посмотрим! Посмотрим!" Да в конце-то концов, неким чудом, я и вправду у него все шашки забрал до последней, которую в угол запер. "Ожидайте же нас в Париже!"
Рассказываю я это мадам Терезе да посмеиваюсь (глупо! Бессердечно! Сам я теперь Это понимаю):
-- И вот, мадам, предсказание-то мое сбывается: не нынче-завтра мы будем в Париже.