Не договорил он, как из-за других столов одновременно вскочили еще три личности и двинулись также к Скарамуцции.
-- Позвольте и мне отрекомендоваться, -- заговорили все трое разом: -- репортер здешнего "Курьера", Бартолино; репортер "Жала", Педролино; репортер "Родины", Труфальдино.
Нападение их было предусмотрено опаснейшим соперником их, репортером римской "Трибуны". Решительным движением руки Баланцони остановил их дальнейшее наступление.
-- Я уполномочен, господа, объявить вам, что пи один из нас тут за этим столом не расположен нынче к общественности, что мы, как замкнутое общество, существуем только друг для друга.
-- Но не сами ли вы, синьор Баланцони, такой же репортер... -- начал Меццолино.
-- Репортер -- да, но не такой же, извините! Римская "Трибуна" читается всей Италией... Наши объяснения, я полагаю, кончены!..
Взоры четырех подошедших репортеров, как бы ища поддержки, обратились к Скарамуцции. Но тот, делая вид, что не слышит их спора, занялся черепашьим супом, который между тем подал гарсоне. Бормоча что-то под нос, репортеры должны были обратиться вспять.
Подошедшая в это время к обедающим молодая цветочница с обворожительной улыбкой подала каждому из них по букету фиалок.
Баланцони первый продел свой букетик в петлицу.
-- Не правда ли, -- похвальный обычай у нас -- украшаться цветами? -- заметил он помпейцу.