-- Славу людей, которые способствуют истреблению себе подобных? -- сказал Марк-Июний. -- Личное мужество, значит, потеряло у вас уже всякую цену? Храброму человеку нельзя уже пожертвовать собою для отечества? И ежедневное воспевание этого-то варварского способа расчёта с врагами вы считаете чуть ли не подвигом?
Баланцони поморщился.
-- Войны в принципе я сам не одобряю, -- сказал он, -- но если люди раз воюют, так как же об этом молчать? Впрочем, и кроме войны, мало ли у нас еще других, мирных сюжетов.
-- И столь же благородных, -- с иронией подхватил тут Скарамуцциа: --как-то: убийства, поджоги, мошенничества...
-- А что же прикажете делать бедному люду? Чем цивилизованнее народ, тем у него более потребностей, тем более ему нужно на удовлетворение их средств. Борьба за существование! Но мы застрельщики, следим неусыпно, чтобы никто чересчур уже не забывался.
-- Бедное человечество! -- сказал Марк-Июний, которому вспомнились при этом бледные, исхудалые лица бедняков. -- Люди, как я вижу, благодаря вашей цивилизации, сделались только кровожаднее, преступнее и несчастнее... Вон хоть этот молодой человек, -- продолжал он пониженным голосом, кивая на сидевшего неподалеку бледного, худощавого юношу, не сводившего лихорадочного взора с их стола. -- Как он жадно сюда смотрит, точно голодал целые сутки.
Баланцони рассмеялся.
-- Слышали, Меццолино? -- отнесся он к бледному юноше. -- У вас такой вид, точно вас не кормили целые сутки.
Но юноша, казалось, только и выжидал случая, чтобы завязать разговор с обедающими. Он подошел к ним с развязным поклоном и обратился прямо к Скарамуцции:
-- Очень счастлив, что могу лично представиться вам, signore direttore. На днях я имел честь оставить у вас мою карточку: репортер "Утра", Меццолино.