-- Сколько раз я стоял уже перед нею! -- прошептал он. -- Ведь это было лучшее украшение триклиниума (столовой) моей бедной Лютеции! Этот божественный взор Юноны по-прежнему проникает в самое сердце. Но Юпитер... -- что с ним сталось!.. О, варвары, варвары!
Между тем толпа любопытных, неотступно двигавшаяся за помпейцем из зала в зал, все ближе и плотнее обступала его с двумя его спутниками. Два англичанина-туриста в клетчатых летних костюмах, с биноклями в футлярах через плечо и с неразлучными краснокожими путеводителями в руках, заслонили своими неповоротливыми, долговязыми фигурами даже фреску, чтобы удобнее заглянуть в лицо нашего живого мертвеца, и справлялись в своих книжках, будто проверяя его подлинность. Другие зрители, из итальянцев, преспокойно ощупывали его плащ, а потом не без сердечного содрогания хватали его самого и за руку.
-- Да он, господа, совсем теплый!
-- А и вправду ведь, живехонек!
Такая бесцеремонность возвратила Марка-Июния опять к действительности.
-- Скоро, кажется, мне и руки оторвут! -- сказал он.
-- Да, милый мой, -- отвечал репортер, -- на то ведь ты и триумфатор! В театре тебе нынче, вперед говорю, будет не такая еще овация...
-- Так я лучше вовсе не пойду туда...
-- И не услышишь даже Лютеции-Тетрацини?
-- Ты прав: услышать ее я должен непременно!