Лицо репортера побагровело; но ему ничего не оставалось как замолчать.
Когда кларнет начал выделывать известную, очаровательную трель, некоторые из зрителей стали тихонько подпевать. Подобно отдаленным звукам эоловой арфы, это экспромтное пение было сперва едва слышно; но потом становилось все дружнее и громче. Когда же загремел заключительный марш, весь театр уже вторил восторженно оркестру.
-- Вот тебе заразительная сила соловьиной песни без слов! -- шепнул Марк-Июний Скарамуцции.
Занавес взвился, и представление началось. Роскошный декорации, изображавшие живописный швейцарский ландшафт, характерные костюмы актеров-поселян и, особенно, звучный хор их не преминули пленить вначале взор и слух помпейца, не привыкшего к такой богатой обстановке. Но он все ждал Лютеции-Тетрацини, которой еще не было на сцене.
-- Скоро ли она, наконец, выйдет? -- спросил он Баланцони.
-- Кто? Твоя Лютеция? Потерпи немножко: она появится только во втором действии.
-- Во втором!
С этого момента пьеса уже мало его занимал, и он не мог подавить зевоты.
-- Ага! зеваешь? -- обрадовался Скарамуцци.
-- Да вонь, оглянись хоть кругом: занимает ли кого-нибудь эта ваша драма?