-- Да сводил счеты с жизнью. Хотя я и дитя стародавних времен, но телом и духом еще молод; и вдруг сказать себе, что ты на земле чужой, что тебе на ней нет уже места; это, как хочешь, тяжело, обидно!
-- Что ты, что ты, милый! -- встревожился Скарамуцциа. -- Ты разочаровался в людях, -- и благо тебе: тем дороже тебе будет наука. Сейчас же повезу тебя опять по фабрикам, по заводам...
Марк-Июний безнадежно покачал головой.
-- Нет уж, уволь меня, учитель!
-- Как же мне быть с тобой? Рассеять тебя теперь необходимо. Знаешь, что: после всех грубых технических производств я думал, в виде десерта, угостить тебя самым утонченным научным блюдом, -- движущейся фотографией; это, я тебе скажу, такое воспроизведение действительности...
-- Да, для тебя, современного человека, это должно быть очень любопытно, -- согласился помпеец. -- Меня же, поверь, все эти новые чудеса, как и те, что ты уже показал мне, более пугают, отталкивают. В какие-нибудь два дня я убедился, что человечество, несмотря на всю вашу так называемую цивилизацию, сделалось беднее, несчастнее прежнего. На что человеку всевозможные ваши житейские удобства, если он к ним завтра же привыкнет, и они ему затем уже не доставляют никакого удовольствия? Да и многие ли имеют возможность пользоваться ими? На одну чашку весов вы кладете удобства десятков состоятельных людей, а на другую -- здоровье всей остальной миллионной массы ваших братьев. Удивляет меня только, как они еще находят в себе силу жить?
-- Привычка, любезный друг, -- сказал Скарамуцциа: --как к роскоши, так и к бедности одинаково привыкаешь. И они в своем роде даже счастливы: сам ты ведь видел, как они суетятся, хлопочут, болтают, смеются. Много ли им для счастья их нужно? Помидоров да макарон, олеографий да фотографий, а прежде всего -- своя среда, своя семья.
-- Вот именно! вот и разгадка! -- подхватил Марк-Июний. -- Как неприглядна ни была бы наша жизнь, искусство придает ей праздничную окраску, а своя среда, своя семья делают ее нам близкою и милою. Родная обстановка, родные люди -- вот первое условие человеческого счастья; без него и жизнь не в жизнь. Для меня, -- увы! -- и нынешнее искусство как-то дико, не по душе; а близких людей никого не осталось. Сама родина моя обратилась для меня в чужбину, и люди, и язык их, и нравы, и взгляды, и удовольствия -- все, все мне уже чуждо. Я совсем одинок, никому не нужен...
-- Про меня ты забыл, мой милый? -- с укоризной сказал Скарамуцциа.
Марк-Июний взял его за руку.