И, скрестив на груди руки, он с невыразимою грустью загляделся на расстилавшийся глубоко внизу зеркально-голубой Неаполитанский залив с живописнейшею его береговою полосою.
-- А вот на горизонте и Капри, -- мечтательно проговорил он: --помню, как однажды мы с настоящей моей Лютецией и отцом её посетили там лазоревый грот...
-- Друг мой, -- с чувством перебил его профессор, -- забудь-ка свою Лютецию! Ее нам не воротить; сам же ты еще юн и свеж, так сказать, только что распустившийся плодовый цвет; а кто же срывает плод, пока он не налился, не дозрел?
-- Сравнение твое ко мне нейдет, -- возразил ученик. -- я -- цвет, но осенний, которому никогда не созреть.
-- Увидишь еще, как созреешь! Изобретен же уже прибор для искусственной выводки цыплят; и тебя мы выведем, -- выведем в светила современной науки...
-- А что, учитель: современная ваша наука, пожалуй, дойдет и до того, что станет воскрешать, восстановлять людей, когда их и след простыл?
-- Очень может быть, о, очень может быть!
-- Ну, вот; тогда ты меня и восстановишь. А теперь прости: меня зовет Лютеция. Да ниспошлют всемогущие боги благодать свою на тебя за всю доброту твою ко мне. Прости!
Марк-Июний крепко обнял и поцеловал наставника. Тот ухватил его за плащ.
-- Милый мой...