-- Это ты опять шумишь там, Мухамед-Кулибек? Что тебе еще?
-- Да сына бы моего вызволить, милостивый господин атаман! -- отвечал тот с почтительным поклоном.
-- А выкуп за него внес в приказную казну?
-- Внес, как твоя милость повелеть изволил.
-- Полностью?
-- Полностью, господин атаман, пять тысяч рублей.
-- Коли так, то и сын твой будет отпущен. Дай мне только наперед поладить с господами воеводами.
Да, атаман этот не был простой челобитчик, чаявший прощения или милости от царских воевод! То был как бы равноправный им начальник, входивший с ними в полюбовную сделку.
Пышная соболья шапка на нем была украшена алмазами и жемчугом, вооружение его: сабля, пистолеты и кинжалы, -- так и искрились самоцветными каменьями. Сам рослый и атлетического сложения, он нес в руке свою атаманскую булаву -- бунчук -- с таким естественным достоинством, с таким как бы прирожденным благородством, точно с самой колыбели своей был предназначен атаманствовать. Черты лица его были, правда, крупны и грубы, со следами оспы (в те времена о прививке оспы не было еще и помину); но они были вполне благообразны, даже в своем роде красивы, и, благодаря именно этой красивой грубости, как нельзя более согласовались с его богатырской фигурой и горделивой осанкой. Вдобавок он умел придавать своему бесстрашному взору какую-то особенную дерзкую ласковость, от всего существа его веяло такой необузданной мощью, что одним уже видом своим он должен был производить на своих подчиненных, да и вообще на темный люд, неотразимое обаяние. А молва о его разбойничьих "подвигах", разраставшаяся из уст в уста до баснословных размеров, окружала его еще особым ореолом.
И Илюша, глядя на него, обомлел, затрепетал.