Разин приподнялся с места.
-- А руку к челобитью когда мне приложить? Я чай, до отсылки в Москву еще перебелить дадите?
-- И вестимо, -- отвечал Львов. -- Дьяк наш недомогает, но завтра, либо послезавтра, даст Бог, оправится...
-- И ввернет еще какую хитрую заковыку? Прошу наблюсти, чтобы того отнюдь не было!
-- Не будет; перечитает он лишь так, для порядку, а писец перебелит. Тогда тебя, Степан Тимофеич, еще раз побеспокоим.
-- А то, может, и сами к нам завезете, не побрезгуете казацкою хлебом-солью? Стол у нас про добрых гостей завсегда заготовлен.
Как только казаки вышли из приказной палаты, оба воеводы, а за ними и Илюша, подошли к окну: всем троим хотелось видеть, как-то удалый атаман разбойников выступит перед народом. С появлением его богатырской фигуры на крыльце приказной избы шумевшая внизу многотысячная толпа разом замолкла. Когда он тут спустился по ступеням, стар и млад почтительно дали ему дорогу. Когда же следовавшие за ним товарищи стали из шапок своих сыпать направо и налево полною горстью серебряную мелочь со словами: "Атаман от щедрот своих вас жалует!" -- произошло если не побоище, то жаркая свалка и потасовка. Сам атаман шествовал все далее с победоносным видом, милостиво кивая расступавшемуся перед ним народу, а народ ему земно кланялся и оглашал воздух приветственными кликами:
-- Свет ты наш, кормилец, батюшка Степан Тимофеич! Дай тебе Бог здоровья!
Для темных людей это был идеал удальца-разбойника, стихийной силе которого они, более слабые, безотчетно поддавались, поклонялись. Впрочем, и оба воеводы, по-видимому, признавали эту могучую силу.
-- И нам с тобой, князь Семен, нет ведь того почета! -- со вздохом заметил своему товарищу Прозоровский. -- Ты помнишь еще, верно, на Москве покойного боярина Стрешнева, что ездил в немечину к лекарственным водам?