И шел он сперва такою легкою поступью, точно не ощущал вовсе палящих солнечных лучей. Но когда он из кремлевских ворот вступил в самый город, и с моря опахнуло его вдруг ветром -- не ветром, а каким-то горячим дыханьем, отзывавшимся смешанным запахом и соленого моря, и вяленой рыбы, и разных гнилых отбросов -- дух у него перехватило, кровь в висках застучала, и он волей-неволей задержал шаг. А тут еще тем же ветром подняло, понесло на него целое облако уличной пыли... Он чуть не задохнулся и раскашлялся.
-- Это ты, дружок? -- услышал он около себя по-немецки. -- А я ведь за тобой.
Зажмурясь от пыли, Илюша хотя и не мог разглядеть еще говорящего, но по голосу тотчас узнал своего благожелателя, парусного мастера мингера Стрюйса.
-- Здравствуй, Иван Иваныч, -- отвечал он. -- Этою ужасною пылью мне совсем глаза засыпало.
-- Да ты весь как в муке. Дай-ка я тебя отряхну, а то тебя и людям показать нельзя, как есть мельник!
И голландец принялся так усердно отряхивать мальчика, что едва не свалил его с ног.
-- Ну, вот, теперь ты опять на себя похож стал. Идем.
-- Да ты куда ведешь меня, Иван Иваныч?
-- А на калмыцкий праздник. Здешние калмыки, видишь ли, чествуют одного старого гелюнга, что прибыл к ним из-под Царицына.
-- Гелюнг -- это ведь поп калмыцкий?