Между тем на улице, судя по оживленным возгласам, долетавшим в кибитку, продолжалось единоборство калмычат. Тут к поощрительным крикам на калмыцком языке присоединилось и зычное подзадоривание на русском.
-- Ай молодца, молодчище! Да коленком поддай ему, слышишь, ну? Вот так! Ха-ха-ха-ха!
За громогласным хохотом последовало многоголосое, не менее гулкое эхо.
-- Верно, казаки, -- сказал Стрюйс. -- Как бы сюда не заглянули... Ну, так и есть!
Спущенные над входом в кибитку кошмы раздвинулись, и в отверстии показалась усатая голова в казацкой шапке; за ней вторая, третья, четвертая. По красному рубцу через всю левую щеку у переднего казака Илюша сразу узнал своего старого знакомого, недоброй памяти Осипа Шмеля. Самого Илюшу разбойник сначала и не заметил: все внимание его приковала маленькая плясунья. Он, видимо, был навеселе и в благодушном настроении.
-- Эх, эх! -- сказал он, выступая вперед. -- Да нешто это пляс? Трясогузочка, что побережку скачет, и та, поди, живей хвостом вертит. Вот погляди, поучись, как у нас на Дону пляшут.
И, подбоченясь, он лихо пустился в присядку. Молоденькая калмычка, надувши губки, возвратилась на свое место и отложила в сторону балалайку.
-- Да что ж ты, дурашка, не играешь? -- крикнул ей казак.
Она в ответ с гордым видом покачала только головой.
-- Не хочешь? Цыпленочек ведь, без году неделя из яйца вылупилась, а туда же! И глазенки-то, смотри, какие палючие! Так и стреляют! Год, другой -- лебедушкой, чаровницей станешь, ей-ей! Побожился. Ну, разрюмилась! На поверку-то выходит -- дитятко неповитое. Нагаечкой нешто поучить?