И в воздухе свистнула нагайка. Очень может быть, что Шмель имел в виду только припугнуть "дитятко". Как бы то ни было, нагайка его вызвала общее смятение. Калмыки, конечно, еще лучше голландцев понимали, что дай они этому головорезу прямой отпор, он в хмелю, чего доброго, не остановится и перед смертоубийством: за поясом у него торчат ведь еще кинжал и пистоль; а за спиной его стоят несколько удалых товарищей, как бы ожидающих только его знака.
-- Не замай ее, пожалуй, господин казак! -- кротко заговорил старец-гелюнг, преклоняясь до земли, -- она мне родная внучка...
-- Да сам-то ты, старый хрыч, что за птица будешь?
-- Сам я -- старший гелюнг, старший поп калмыцкого народа...
-- Свят муж, только пеленой обтереть и в рай пустить! Да будь ты хошь распрогелюнг -- мне начхать. А коли ты ей дед, так прикажи ей сейчас играть, тешь мой обычай!
-- Не можно ей играть для чужого человека, да не нашей веры, господин казак.
-- Господин казак! Господин казак! Заладила сорока Якова одно про всякого. Не простой я казак, а сотник славного атамана казацкого Степана Тимофеича Разина!
И, полный сознания своего высокого чина, он гулко ударил себя кулаком в выпяченную грудь.
-- Ежели ты и вправду сотник атамана Разина, -- вступился тут капитан Бутлер, -- то и должен бы держать себя как сотник, а не как пьяный мужик, не срамить своего атамана.
-- Что? Что? -- заревел Шмель, уже свирепея, и приступил к нему с приподнятой в руке нагайкой. -- Да ты-то кто такой, что смеешь говорить так со мною?