И точно: в догорающих лучах вечерней зари рядом с персидской княжной на облюбованной ею скамейке сидел грозный казацкий атаман, но в осанке его не было уже ничего грозного. Что-то ей нашептывая, он глядел на нее с восхищением, с умилением; а она, молча наклонясь через борт, заглядывалась в воду, которая, шипя и пенясь, разбегалась волнистыми струями из-под киля движущегося вперед судна.
-- Не жених это, а змей-искуситель... -- пробормотал Юрий. -- Пройдем-ка мимо: может, услышим, о чем у них разговор.
Оба брата, рука об руку обойдя кругом рубки, вышли на корму и здесь прошли в двух шагах мимо сидевших на скамейке.
Воодушевившись собственным красноречием, Разин настолько возвысил голос, что до слуха мальчиков долетел обрывок его речи:
-- Пущай мои удальцы там еще воюют; мы же с тобой, лапушка ты моя, женушка моя богоданная, будем атаманствовать на вольном тихом Дону, коротать дни ладно и советно...
-- Ну, что, брат, слышал? -- заметил Илюша, когда они с Юрием прошли опять дальше.
-- И все это обман, обман! -- не сдавался Юрий. -- Он и ее-то обманывает, да и себя, пожалуй: зверь всегда останется зверем.
Что Разин пока еще не закаялся зверствовать, подтвердилось очень скоро -- на рассвете следующего же утра.
Сладкий предутренний сон двух боярчонков был внезапно нарушен несколькими выстрелами, а затем и зычным окриком атамана, подхваченным целым хором голосов:
-- Сарынь на кичку!