Оба брата одновременно вспрянули с постели. Одеваясь с лихорадочною поспешностью, они временами выглядывали из прорубленного в их дверце оконца. Еще со слов Шмеля в Талычевке им было известно, что "сарынь" по-калмыцки означает толпа, ватага, а "кичка" -- нос. И вот на всех судах встречного каравана вся ватага, в том числе и сопровождавшая караван воинская охрана, упала на "кичку", распласталась ничком. С окруживших же караван казачьих стругов перепрыгивали с борта на борт разинцы.
-- Ну, Илюша, -- сказал Юрий, -- казакам теперь не до нас; терять времени нечего. Пойди-ка, отвяжи лодку. Ты один ведь справишься?
-- Не такая уж мудрость, -- отвечал Илюша. -- А ты сам что же?
-- Я схожу за княжной. Да не забудь для нее с борта вниз канат спустить: не дай Бог, расшибется.
-- Не забуду.
С оглядкой выбрались оба из своей каморки. На всем "Соколе"-корабле, кроме них двоих, не осталось, по-видимому, ни души. Илюша шмыгнул на корму, где была привязана запасная лодка, а Юрий обогнул рубку, на противоположной стороне которой был вход в покойчик Гурдаферид.
Тут глазам его представилась совсем неожиданная картина: перед дверцей княжны лежал навзничь, раскинув руки, великан-казак, которого уложила тут, очевидно, шальная стрелецкая пуля. Над ним наклонился Кирюшка и расстегивал ему ворот рубахи.
-- Ты что тут делаешь? -- спросил его Юрий. Кирюшка испуганно отдернул руку, но, увидев, что это свой боярчонок и что других свидетелей нет, снова запустил руку за ворот казака и вытащил оттуда вместе с нательным крестом небольшую кожаную сумочку.
-- Это ладанка, вишь, с барсучьей шерстью, -- объяснил он, -- мертвому она все равно уже ни к чему.
-- Да он еще жив, смотри -- дышит, -- сказал Юрий. -- Пуля скользнула, знать, только по черепу. Куда ж ты? Постой, надо ему обмыть рану...