-- Побойся Бога, атаман! Скоро ты забыл милость государеву. Сейчас изволь отпустить стрельцов...
-- Да что ты, батюшка, белены никак объелся? -- перебил его атаман. -- Обычай у тебя бычий, а ум телячий. Кто тут на судах начальствует: ты аль я?
-- Кто начальствует?.. -- залепетал Плохово, у которого от властного тона казацкого атамана душа ушла уже в пятки. -- Да в грамоте-то ты дал с твоими казаками обещание...
-- Служить твоему государю, где он нам повелит? -- досказал Разин. -- И будем служить: в слове своем мы тверды. Эти же молодцы меняют только свою стрелецкую одежду на нашу казацкую; стало быть, остаются такими же слугами царскими, только под моим началом. Правильно я говорю, детки?
-- Правильно, батюшка Степан Тимофеич! -- единодушно откликнулись стрельцы.
-- Слышал, сударь мой? Перейти к нам никто их не нудил, а чтобы казакам гнать от себя добровольцев -- слыханное ли дело?
-- Да на меня только сумленье некое напало...
-- То-то сумленье. Ты, милый человек, кажись, все еще не очнулся с похмелья? Ступай-ка себе опять в свою горенку, завались до Царицына, а там, коли помехи нам какой чинить еще не станешь, отпустим тебя с миром и восвояси.
И поплелся Леонтий Плохово обратно в свою горенку высыпать "похмелье", провожаемый дружным хохотом казаков старых и новых.