-- О прошлом, Спиридоныч, что вспоминать! -- сказал Богдан Карлыч. -- Обсудим-ка лучше, как поправить дело.
-- Порассудим, батенька, вкупе, -- прошамкал Пыхач, точно у него во рту и зубов не осталось, -- пораскинем умом. Родитель-то пребывает еще в тяжкой печали, сердитует на своего блудного сына. Узрит его -- неравен час: из себя опять выйдет, осатанеет.
-- Так что же нам предпринять-то?
-- Окаменело у него наболевшее сердце. Уврачевать бы ему, растопить перво-наперво сердце-то словом Божьим, примерно, притчею Спасителя нашего про блудного сына. Там виднее будет, что из сего воспоследует.
-- А что же, идея хорошая: умнее, пожалуй, не надумать, -- одобрил Богдан Карлыч. -- Мы все покамест будем стоять за дверью...
-- Зачем же за дверью? -- возразил Илюша. -- За дверью даже не расслышать, что будет говорить батюшка. Голубчик Спиридоныч! Возьми меня с собой.
-- Ишь, торопыга! Да при тебе он и притчи моей не дослушает...
-- А я спрячусь за печкой. Когда можно будет мне выйти, ты только мигни мне. На меня он ведь не сердит. А после уж мы кликнем Юрия. Ну, пожалуйста, Спиридоныч! Богдан Карлыч, ты хоть поддержи меня, скажи ему, что батюшке никакого дурна от того не будет.
Богдан Карлыч поддержал, и Пыхач сдался.
-- Ну, хорошо, хорошо, благословясь, идем. Подойдя к боярской опочивальне, он просунул голову в дверь.