-- Спит еще!
И, сделав знак Илюше, он вошел на цыпочках к спящему.
Илюша проскользнул вслед. Юрий с Богданом Карлычем остались в ожидании за дверью.
Эта опочивальня была не летняя, просторная и высокая, описанная уже нами, а зимняя, тесная и низенькая, причем чуть не половину ее вдобавок занимала огромная изразцовая печь. Обстановка здесь также была куда проще. От сильно натопленной печи в горнице было жарко и душно. Притаившись в своем темном углу, Илюша мог оттуда со всем удобством наблюдать за отцом, лежавшим вполоборота к нему на простой дубовой кровати. Как он, бедный, тоже изменился! Из полнокровного и тучного старика он превратился в бледного и изможденного старца. Зато черты лица его не были уже искажены параличом, и выражение их было хотя и печальное, но спокойное.
Взяв со столика евангелие в толстом кожаном переплете с медными застежками, Пыхач двинул стулом и громко кашлянул -- очевидно, для того, чтобы разбудить спящего или, вернее сказать, забывшегося только легкой дремотой. Илья Юрьевич, действительно, тотчас открыл глаза.
-- Ты все еще тут, Спиридоныч, не пообедал? -- заговорил он, и Илюше показалось, что голос его также потерял свою прежнюю силу и звучность. -- Велел бы хоть сюда подать себе поесть, попить.
-- Кому дана пища духовная, -- отвечал Пыхач, указывая на Евангелие, -- тот сыт крупицей, пьян водицей. Не прочитать ли тебе, батя, какую притчу Господню?
-- Прочитай, пожалуй.
И, приготовясь слушать, боярин закрыл опять глаза.
-- "Рече же: человек некий име два сына..." -- начал Пыхач читать ему притчу о блудном сыне.