-- Твоя воля, батюшка... Не покажусь...
Бедный юноша хотел еще что-то прибавить, но голос у него от накипавших слез осекся. Он отвернулся к образам, перекрестился и, низко потупив голову, двинулся к выходу. Илюша нагнал его и обхватил обеими руками.
-- Нет, Юрик, не уходи так... Батюшка у нас ведь больной, погорячился...
-- Смири свою гордыню, возложи на себя кротость, -- увещевал со своей стороны старика Пыхач. -- И сынок тогда смирится, погнется перед отцовской волей...
Но у больного от внезапного прилива крови еще более, должно быть, помутилось в голове, и он с пеною у рта захрипел:
-- Вон! Все вон!
-- Уходите, уходите! -- замахал руками и Богдан Карлыч. -- Я останусь при нем.
Не прошло и часа времени, как из ворот усадьбы выезжала та же самая кибитка, в которой давеча приехали оба сына Ильи Юрьевича. Но теперь в ней сидел один лишь старший сын. Никакие убеждения Богдана Карлыча и Пыхача, никакие мольбы младшего брата и сестрицы не могли заставить Юрия остаться в Талычевке хоть бы один лишний день в ожидании, что отец все же смилостивится: две семейные черты Талычевых-Буйносовых -- неодолимое упрямство и непреклонную гордость -- он унаследовал прямо от отца.
-- "Кто сеет ветер -- пожинает бурю", -- проводил его Пыхач изречением пророка Осии, а затем прибавил пророчески уже от себя: -- Не погнулись и переломятся...