-- Как видишь, голубчик мой, дело твое обработано в наилучшем виде, -- заключил свой многословный рассказ Пыхач. -- А теперича обрядись-ка в первое свое одеяние, дабы предстать перед царские очи в подобающем обличье.
Торжественный молебен в Успенском соборе пришел к концу. Стоявшие при входе в храм стрельцы принялись расталкивать рукоятками бердышей, а то и просто локтями и кулаками толпившийся на паперти народ:
-- Раздайтесь, православные: великий государь идет!
Толпа послушно отхлынула в обе стороны, чтобы дать больше простора показавшемуся в вратах соборных царю и сопровождавшей его боярской думе. Вдруг кто-то в задних рядах народа нарушил общее благочиние, стараясь пробиться вперед.
-- Ты куда лезешь? -- роптали окружающие, озираясь на нахальника -- пригожего юношу, судя по "чистому" платью, из боярских детей.
-- Дайте пройти, голубчики! Я с челобитной... Умолял он так жалобно и умильно, что возмущение сменилось участьем.
-- Пропустите уж его, братцы! Господь с ним! Но, выдвинувшись в первый ряд, юный челобитчик вначале обомлел, когда увидел спускавшегося с паперти царя в венце и порфире. Мужественно-зрелые черты лица Алексея Михайловича, как и в годы молодости, были все еще удивительно привлекательны своей добротой и благородством, а теперь, как сдавалось Илюше, светились еще какою-то неземною благостью -- отблеском сейчас только вознесенной ко Всевышнему благодарственной молитвы.
Илюша должен был сделать над собой усилие, чтобы преодолеть охватившее его обаяние и упасть к ногам царским.
-- Яви божескую милость, великий государь! Взглянул на него царь и -- словно ему что-то пришло на память -- благосклонно улыбнулся.
-- А в чем вина твоя?