-- Да для чего ж ходить, коли раз уже хожено.
-- Ты успел уже побывать у него? Когда ж это?
-- Да прямехонько с заутрени. Вошел я к нему в палаты -- и рот разинул: все-то у него по-иноземному: по стенам картины живописные, на подставках часы затейные, планита небесная... Одно слово: муж нарочитый, высоких понятий и созерцаний...
-- Да ты, Спиридоныч, не размазывай! Говори: он тебя принял, выслушал?
-- И принял, и выслушал. Да как было не выслушать! Пустил я в ход все свое, божьего человека, велеречие и словество.
-- А я к твоей милости, -- говорю, -- с докукой. Выслушай, возьми терпения малость. К вратам смертным приблизясь, зело боярин мой грустью снедаем, что сойдет и в могилу опальным. Вышла же опала неоглядно, неопамятно...
-- Все сие, -- говорит, -- было, да быльем поросло. Последней тучей на нашем небосклоне был, -- говорит, -- этот Стенька Разин. Не стало Разина -- и небо опять очистилось. Ноне в Успенском соборе имеет быть благодарственный молебен. Вели-ка своему боярчонку выждать выхода царского из собора...
-- А там в ноги повалиться и семь раз челом ударить? Все сие, -- говорю, -- весьма даже возможно. Но не погневись на меня, -- говорю, -- за глупство, а может, и ересь в вашем придворном чине: ты ведь у царя по важнейшим делам первый советчик и вершитель. Не шепнешь ли ты еще перед тем на царское ушко за нас доброе словечко?
-- Сделаю все, -- говорит, -- что в силе моей возможности.
-- Да благословит тебя премудрый Господь, -- говорю, -- и все московские чудотворцы!