Сам Илюша готов был также заплакать. Но ради сестрицы он пересилил себя и стал ее успокаивать.
-- И давно он умер? -- спросила, все еще всхлипывая, Зоенька.
-- Еще в летошнем году, -- отвечал Кирюшка, -- на Петровках.
-- А отчего?
-- Да не то от раны, не то с тоски-кручины.
-- Ты уж лучше бы толком рассказал, как все было, -- заметил со своей стороны Илюша.
И принялся Кирюшка рассказывать, хотя и не то, чтобы с большим "толком". Состоял сам он, Кирюшка, "якобы стремянным" при Осипе Шмеле; с Юрием же "встрелся" совсем нежданно-негаданно под Симбирском в разгаре схватки разинцев с царскими стрельцами. Попав меж двух огней -- симбирского гарнизона и вновь прибывшего из Казани вспомогательного войска князя Борятинского, казаки замешались, побежали. Дольше других держалась сотня Шмеля, хотя от нее не осталось уже и половины. Как вдруг бежит молодой стрелецкий сотник, кричит во всю голову: "Стой, Шмель! Сдавайся!"
-- Это был Юрий! -- догадался Илюша.
-- Да, он. Шмель, знамо, не сдался, и завязалась у них рукопашная. Зазевался я на них, как вдруг меня пулей -- казацкой али стрелецкой, сам не знаю -- ровно молотком в колено. Заорал я на всю Ивановскую, покатился кубарем...
-- А Юрий что же?