-- Изловчился он в рукопашной всадить Шмелю кинжал в бок, упал Шмель на спину -- да и дух вон. А тут наскочил и на самого Юрия сзади другой казак, рубанул его по башке, и упал он замертво.
-- И тут же скончался?
-- Нет, товарищи-стрельцы его подняли, отнесли в город. Ну, а я ползком туда же. "Так и так, -- говорю, -- крепостной я человек этого самого стрелецкого сотника; к казакам попал не доброй волей, забрали они меня силком..."
-- И тебе поверили?
-- Отчего ж не поверить? Спросили Юрия, а он подтвердил. Ну, мне лекаря отхватили полноги, дали за нее эти вот две деревянные.
-- А Юрий так и не выжил?
-- Может, и выжил бы, да все, вишь, сокрушался, что убил Шмеля: и во сне-то ему, и наяву мерещился. "Все же, -- говорит, -- как-никак человек. Хотел его живьем взять, а сгоряча убил. Не пережить мне этого, -- говорит, -- не пережить! Как схоронишь ты меня, Кирюшка, так воротись, -- говорит, -- в Талычевку, скажи батюшке, не поминал бы меня лихом". Стал он тут хиреть-хиреть, да и отдал Богу душу...
Происходил этот разговор с Кирюшкой, как уже сказано, за бревенчатым забором, окружавшим талычевскую усадьбу, у калитки, выходившей из сада к речке. При последних словах Кирюшки из-за забора послышались глухой стон и падение человеческого тела. Илюша толкнул калитку -- и ахнул: на земле лежал его старик-отец с закатившимися глазами, с посинелым лицом. Сразила его, очевидно, внезапная весть о кончине любимца-сына.
-- Беги за Богданом Карлычем! -- крикнул Илюша Зоеньке, а сам бросился к лодке, чтобы зачерпнуть в черпак воды.
Кирюшка тем временем расстегнул на груди боярина кафтан и камзол. Но все старания обоих привести его в чувство были уже тщетны. Поспешивший по зову Зоеньки домашний лекарь точно так же не мог заставить опять биться остановившееся сердце.