-- Знамо, мальчонка, да несмышленый. Не поскорби на меня, Илья Юрьич, за правдивое слово. Не любо тебе, когда против шерсти глажу? Нешто муж истинно рассудливый, а тем паче думный боярин, может так ответствовать тестю государеву? Ведь Милославский в вашей боярской думе, да и во всех иных делах на Москве, один, почитай, верховодит.
-- Не один, а вкупе с другим моим недругом, Морозовым. Оба забрали власть непомерную.
-- Час от часу не легче: Морозов -- дядька царский. Брыкливость с ними, батя, надо побоку. Не тот борец, что поборол, а тот, что вывернулся.
-- Так что же, по-твоему, мне должно было сейчас так и уступить Салтана за сходную цену?
-- Боже тебя упаси! Не продать, а в дар принести с земным поклоном да с присядкой: "Прими, мол, милостивец, за честь себе поставлю".
-- Ну, уж нет, извини! Иное дело, кабы самому государю поднести...
-- И распрекрасное бы дело! Экий ведь ты недогадливый! Русский человек всегда задним умом крепок. А теперь того и жди на себя всяких потворов и наветов.
-- И пускай! Боюсь я их, что ли? Еще вечор за ужином, как отбыл государь, я им обоим, Милославскому и Морозову, правду-матку в лицо так и резал...
-- За ужином? Когда шмели в голове уже звенели? Эх, батя, батя! В хмелю ты ведь, подобно льву рыкающему, ходишь вокруг, ищуще, кого бы пожрати.
-- Ладно, дурак, будет!