-- Будь по-вашему, -- нехотя согласился Юрий. -- А вот и первая. Ага! Есть.
Под навесом прибрежных ив среди зеленеющей осоки торчала из воды воткнутая в илистый грунт сухая палка с двумя вилкообразными сучками. Намотанная на вилки с вечера, тонкая, но крепкая веревка, действительно, вся размоталась и была натянута, как струна. Когда Кирюшка привычным ударом весла подогнал лодку к самой жерлице, Юрий наклонился через борт и овладел веревкой.
-- Эге-re, какая силища! Да нет, сударыня, меня не перетянешь.
То привлекая к себе веревку, то опять ее распуская, он "водил", как на поводу, свою жертву, пока та не выбилась из сил. Тогда он начал, не спеша, забирать веревку в лодку.
Рыба снова вдруг заметалась, задергала в последнем порыве отчаянья. Но судьба ее была решена. Наш опытный рыболов не счел уже нужным долее с ней церемониться, и, как только голова ее замелькала под поверхностью воды, он одним махом вытащил бедненькую из ее родной стихии и -- в лодку.
-- Ай да щука! -- расхохотался Кирюшка. -- Порося, порося, превратись в карася!
Попавшаяся на жерлицу рыба, в самом деле, оказалась не щучкой, да и не карасем, а большущим, фунта в три, окунем. Трепля за собой веревку, окунь запрыгал в лодке, как мяч, но Юрий сразу схватил его за жабры.
-- Ну, что ж, окунь еще вкуснее, -- говорил он, не показывая вида, что несколько разочарован. -- Ишь, жадный какой, чуть не всю проволоку проглотил.
Пока он снимал окуня с жерлицы, Илюша наполнил ведро водой. Но окуни удивительно живучи. Несмотря на нешуточное повреждение внутренних частей двойным крючком, окунь и в ведре не угомонился, тотчас выпрыгнул бы оттуда, не накрой Кирюшка ведро своей шапкой.
-- Теперь мой черед, -- сказал Илюша, потирая руки. -- Кабы и мне такого же окунища! О щуке я боюсь теперь и думать, чтобы не сглазить.