-- Батюшка-то наш Степан Тимофеич? С летошнего года он у персидского султана гостит, да ныне, слышь, опять в Астрахань ворочается, по Волге-матушке, знать, взгрустнулося.
-- Своих опять, русских людей пограбить захотелось? -- заметил Илюша.
-- Эх ты, миляга мой! Не в грабеже, не в корысти одной у нас дело, дело в воле, в удалой потехе. А где и воля, где потеха, как не на Волге-матушке, да на море на Хвалынском [Хвалынское море -- Каспийское.].
Юрий до сих пор не промолвился еще ни словом, но судя по его задумчивому, сумрачному виду, хвастливые речи товарища пресловутого атамана разбойников запали ему глубоко в душу.
-- Но ведь Разин, кажись, из донских казаков? -- спросил он Шмеля.
-- Из донских.
-- А ведь те живут у себя на Дону станицами и присягали на верность нашему московскому царю?
-- Присягали, точно, и домовитые станичники служат ему верой и правдой по-своему: коли супостат какой, примерно, пес крымский, хан татарский, на Русь войной пойдет, -- донцы уже тут как тут, вкруг стана' вражьего гарцуют, не дают поганцам покоя, отбивают у них обозы да разносят вести по городам и селам, что "супостат, мол, идет: берегитесь, люди православные!"
-- Но и Разин же ведь тоже присягал государю?
-- Об этом сказать тебе не умею. Не моя забота.