-- Да коли он атаман...
-- Атаман, да не войсковой...
-- А самовольный, разбойничий?
-- Изволишь ли видеть, -- уклонился Шмель от прямого ответа, -- доподлинный-то наш, выборный войсковой атаман Корнило Яковлев не пускал Степана Тимофеича с Дону на Азовское море пошарить туречину: белый царь-де живет ноне в мире с турским султаном, не велит его забижать. Ну, а душа простора просит! Ведом ли тебе, сударик, обиход голытьбы казачьей?
-- Какой такой голытьбы?
-- Да бессемейных, бездомных казаков. Пошатавшись за лето по белу свету, испрохарчившись до последнего гроша, всяк к зиме теплый угол отыскать себе норовит, а где его и искать, как не на тихом Дону? И лежит молодец там всю зиму зименскую за печкой, что сурок в своей норе. По весне же по ранней и птица тянет. Как пройдет тут по станице ясным соколом наш Степан Тимофеич, как кликнет клич: "Эй вы, казаки добры молодцы! Кому охота со мной на Волгу рыбу ловить?", -- тут все лежебоки вспорхнут вольными птицами -- и на Волгу.
-- Пока не попадут в руки стрельцам, -- досказал Илюша.
-- С Степаном-то Тимофеичем? Ха! Руки коротки.
-- Тебя ж, однако, схватили?
-- Да отчего, спроси, схватили? Оттого, что сам-то он, наш батюшка, в те поры был уже за горами, за морями, в персидской земле. Не слыхали вы, что ли, ребятушки, как он вызволился с товарищами из острога?