-- Экая жизнь-то красная, подумаешь -- помирать не надо! -- с завистью вздохнул Кирюшка. -- И что же, всякого Степан Тимофеич ваш принимает к себе, кто бы ни попросился?
-- Всякого, кто своей волей придет, силком никого не нудит. Целуй ему только крест на том, что из воли его атаманской не выйдешь. Все прежние вины тебе, как на духу, простятся, и помину им нет. Подрежут тебе волосы этак в кружок по-казацки, -- и станешь нам добрый товарищ, удалый же молодец.
-- А уйти потом тоже можно?
-- До почто уходить-то? Как отведаешь раз той вольной волюшки, так необоримой силой тебя все так и тянет к ней, так и тянет.
-- Кабы и нам-то ее отведать! Сесть бы на коней и вся недолга; а добрых коней на конюшне у нас на всех хватит!
-- Что ты пустое болтаешь! -- возмутился Илюша, тогда как старший его брат, насупясь, молчал, точно что-то соображая.
-- Да и вам-то обоим при батюшке сладко, что ли, живется в опале? -- не унимался Кирюшка. -- Извелись ведь оба от скуки. Сидите как в яме острожной, свету Божьего не видите.
-- Ишь ты, шустрый какой! Хват-парень! -- с одобрением подмигнул ему Шмель. -- Дошлый бы казак вышел! И вправду ведь, кормильцы вы мои, пораскиньте-ка умом, что ваше житье тут и что наше на Волге? Тьфу, черт! Никак кто-то идет.
Он не ошибся; дверь внезапно распахнулась, в полутемный омшаник влился яркий поток солнечного света, и на этом ослепительном фоне вырисовалась черным силуэтом высокая человеческая фигура.
-- Богдан Карлыч! -- вырвалось разом у всех трех мальчиков.