-- Отвяжись ты со своим "решпектом"! -- оборвал его боярин.
Но тот еще не отвязался:
-- А резолюцию насчет шалунов не отложишь ли лучше до утра?
-- И то ведь, Илья Юрьевич, -- поддержал тут Пыхач. -- Утро вечера мудренее. Сдурили они не с какого злого умысла...
-- Ты-то, Емелька, чего еще суешься? -- буркнул и на него Илья Юрьевич. -- Учинились они ослушными государеву указу, а теперь, вишь, и мне, своему родителю, не хотят ответ держать.
-- Да почему не хотят? Потому, не во гнев тебе молвить, что уродились в тебя же, как и сам ты, непокорливы. К утру одумаются, и ты утихомиришься... Утро вечера мудренее.
-- Заладил одно, дурак!
-- А ты больно уж умен, батя, -- продолжал "дурак", понижая голос, -- сгоряча отхлещешь сынков своих батогами до обумертвия при всем народе, как последних смердов, и себя-то, и их обоих перед всем светом навек ославишь. Станешь клясть потом день рожденья своего -- да уж ау! Сделанного не воротишь!
Говорилось это так тихо, что окружающим не было слышно. Тем более было общее удивление, когда боярин внял совету "Емельки-дурака".
-- Добро! Обождем до завтрего... -- объявил он, отдуваясь, как от жаркой бани. -- Ты, Богдан Карлыч, посадишь их обоих до утра на хлеб и на воду.