-- Назовешь ли ты мне их, наконец! -- заревел боярин и обвел кругом огненным взором, как бы ища, кого нет налицо.
И вот, когда взор его скользнул по Илюше, он вдруг сообразил, видно, что между присутствующими нет Юрия, нет и неизменного товарища всех его шалостей, Кирюшки. Лицо его перекосилось, на губах показалась пена и, как срубленный дуб, он грохнулся на пол.
В общем смятении один Богдан Карлыч не потерялся. По его распоряжению боярина подняли и бережно перенесли в его опочивальню.
-- Экий грех! Ведь любимчик его, любимчик, а с душегубом утек! -- перешептывались вслед остальные.
Всех пуще сокрушался старый приятель Ильи Юрьевича, Пыхач. Малодушно уклонившись сперва быть переносчиком дурной вести, он ушел даже нарочно из дому прогуляться. Когда же, вернувшись с прогулки, застал своего благодетеля уже без памяти, то, мучимый, быть может, и угрызениями совести, предался искреннему отчаянию и не отходил уже от него, как верный пес от своего умирающего господина.
Сильно были потрясены, конечно, и дети боярина: Илюша и Зоенька, особенно последняя. С ней сделалось нечто вроде истерического припадка. Учителю-лекарю, хлопотавшему около родителя, было уже не до дочки, и всю заботу об ней принял на себя Илюша. Понемногу ему удалось-таки настолько ее успокоить, что девочка временами только тихо всхлипывала, вздрагивая своими узенькими плечиками.
Когда тут Богдан Карлыч вышел к ним наконец из боярской опочивальни, оба -- брат и сестра -- кинулись к нему навстречу.
-- Ну, что, Богдан Карлыч? Он опамятовался? Ему лучше?
Богдан Карлыч с мрачной миной покачал отрицательно головой.
-- Мозговой удар -- apoplexia cerebralis.