-- Постой, боярин! -- неожиданно прозвучал тут голос Морозова. -- Всемилостивейший государь наш по безмерной своей благости внял твоей просьбе -- уволил тебя из боярской думы, дабы ты опальным доживал век в своей вотчине. А тебе и горя мало: в Москве ты ведь все равно ни с кем не водился, а дома, в вотчине, у тебя полная чаша и родная семья. Первую жену бездетную ты в гроб вогнал, да нашел себе потом другую и помоложе, и попригожей, дал тебе с нею Бог и милых деток -- чего ж тебе боле? Живи в свое удовольствие, катайся как сыр в масле. Так и опала тебе не в опалу...
-- Ты куда, Борис Иваныч, речь свою клонишь? -- спросил царь, насупив брови. -- Аль против опалы?
-- Дерзнул ли бы я, государь? Решение твое об опале свято и перерешению, вестимо, уже не подлежит. Но отменено ли сим и решение бояр -- омыть его в иордани от зазорной оплошки противу придворного обихода, от коей только что омылись стольники, запоздавшие на смотр?
-- Отменить боярское решение во власти самих же бояр.
-- Слышите, бояре? Так что же: купать его все же иль нет? Я полагал бы -- купать.
-- Купать! Купать! -- подхватил уже единодушно целый хор голосов. -- Но в купели его милости будет, пожалуй, тесно, да и невместно после простых стольников. Так не в пруд ли его?
-- Да, да, в пруд!
Поднятый на воздух несколькими купальными, Илья Юрьевич, как ни барахтался, был отнесен под навес купели.
-- Хорошенько раскачайте! -- донесся еще вслед приказ Морозова.
И вот его раскачали, и он с размаху полетел в пруд.