До настоящего времени своенравная владычица человеческого живота и смерти - всемогущая судьба обошлась с Ластовым довольно милостиво. Теперь принялась она исподволь подливать ему в сносно-сладкий кубок жизни капля по капле горькой полыни, чтобы сразу не ошеломить его полной чашей одурительной горечи, которую приберегла ему под конец.
Однажды в сумерках Мари присела к своему милому, стыдливо припала к его плечу и робко прошептала:
- Левушка, друг мой, ты не рассердишься?
- А что?
- Да видишь ли... скрывать уже невозможно, теперь нас двое, а скоро будет трое...
Невольно скорчил Ластов гримасу, но тут же обнял "жёночку" (как называл он теперь Машу) и расцеловал ее.
- Так ты не сердишься на меня, добрый, хороший мой?
- Не имею никакого права сердиться. Не сам ли я всему виною? Да, наконец, дитя наше еще неразрывнее свяжет нас. Я рад, очень даже рад.
Несмотря на сердечность, которую молодой человек старался придать своим словам, в голосе его прорывалась нота грусти. Мари подавила вздох и отерла тайком слезу.
Замечательно, что редкие из молодых мужей не исполняются тайного страха при первом женином признании вроде вышеприведенного. Главным мотивом подобного страха служит, по большей части, нелишенное глубокого основания предчувствие, что за этим первым детищем неминуемо последует еще длинная вереница голодных крикунов, обуза содержания которых, естественным образом, взвалится исключительно на его, отцовские, плечи. Но порыв первого неудовольствия вскоре уступает место неусыпной заботливости о благоденствии родоначальницы своего будущего потомства.