— Тебе, брат, спасибо! — отвечал Пушкин, еще раз целуя его и в лоб, и в губы. — В одиночестве моем на меня подчас находила не то хандра, не то отчаянье в самом себе; теперь же, благодаря тебе, я опять совсем ободрился. Спасибо, дружище!
Алексей, дожидавшийся барина в открытой двери с шубою, накинул ему ее на плечи. Арина Родионовна стояла тут же, утирая глаза.
— Смотри же, няня: хорошенько храни мне его! — сказал Пущин и, наскоро обняв, поцеловав старушку, выбежал на крыльцо, вскочил в сани.
Между тем Пушкин, светивший ему с крыльца нагоревшею свечой, говорил ему что-то; но за фырканьем лошадей и звяканьем колокольцев Пущин не мог расслышать его слов. Только когда сани тронулись, вслед ему явственно донесся последний привет:
— Прощай, друг!
Своим приездом в село Михайловское Пущин оказал другу-поэту, несомненно, двоякую услугу — и духовную, и материальную; поэзия воспрянувшего духом Пушкина расцвела еще пышнее, а няня уже перестала скупиться на дрова и топила весь дом.
Сам же Пущин, вскоре заброшенный обстоятельствами на край света — в Читу (в Сибирь), получил там, три года спустя, в январе 1828 года, следующие строки:
Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,