— Ах, Лев Ильич, охота вам слушать такие страсти.
— И такая веселая, — продолжал фюрер, — шутила все со своим муженьком — я не сказал еще, что она была с мужем, — сидела, так ловко избоченясь… А потом, как стали доставать с глетчера, так и человека-то в ней распознать нельзя было: ни головы, ни рук, ни ног — словно котлета или бифштекс какой, один ком сбитого мяса.
— Ах, Боже! — воскликнула Наденька. — Замолчите, пожалуйста.
Легкой серной побежала она по тропинке, шириною не более аршина и неогороженной к пропасти никакими перилами. Она, казалось, уже забыла, что ее может постигнуть одна участь с несчастной француженкой, что каждый неверный шаг ее связан с опасностью жизни. Какая-то лихорадочная веселость овладела всем ее существом.
И паладина ее подмывало. Он несколько раз собирался о чем-то заговорить с нею и не решался.
— Надежда Николаевна, — начал он было раз.
— Что-с?
Он не отвечал.
— Что же вы?
— Я ничего… я так…