-- Но на руке его нет колечка, -- отрывисто пролепетал он, -- значит, он с нею еще не сосватан?
-- Эх, ты, глупыш, глупыш милесенький! Меняйся кольцами, не меняйся, -- от суженой, как от смерти, не отчураешься, не спрячешься.
-- Так он бежал от нее? Где она теперь, да из каких? Боярышня тоже московская?
-- Ишь ты, прыткий какой вопросами, что горохом, засыпал. Много будешь знать -- состаришься.
-- Ну, скажи, пожалуй, Данилушка, скажи!
-- Спроси его сам: авось, скажет.
-- Чтобы я его спросил? Что еще выдумал!
-- Да и спрашивать не к чему: что в сердце глубоко от себя самого хоронишь, о том никому не промолвишься, особенно мальчуге, у коего и молоко на губах не обсохло.
Безбородый молокосос обиженно надул губы, но в это время лодку подхватило опять стремительным потоком и втянуло во второй порог, Сурский. Этот падает всего двумя "лавами", поэтому Гришук не успел даже ахнуть, как порог был уже за спиною.
-- И вот уж не жутко! -- захрабрился он.