Ночное небо искрилось звездами, когда наши два путника добрались до того места реки Самары, где прежде, на памяти Данилы, имелся паром для переправы на монастырский остров. Парома уже не существовало; но, взамен его, был мост, нарочито построенный, как потом оказалось, для удобства многочисленных богомольцев. Ворота обители были на запоре, и кругом царила полная тишина. Но запорожец разбудил тишину мощным ударом молотка в висевшее на воротах било, и в ответ с монастырского двора поднялся громкий собачий вой. Вслед за тем вдали замелькал огонек. Шлепая лаптями по деревянным мосткам, показался, с фонарем в руке, старец-привратник и чуть не был сбит с ног двумя громадными псами-волкодавами, которые с тем же неистовым лаем бросились к запертым воротам.
-- Чтоб вас пекло да морило! -- гаркнул на них запорожец. -- Ни учтивости, ни вежества с именитыми гостями. Хошь бы ты, отче, поунял горлодеров!
Отец вратарь загремел на собак связкой ключей и крикнул надтреснутым фальцетом:
-- Цыц, вы, скорпионы, аспиды! Страху на вас нет!
-- Что, отче Харлампий, -- продолжал Данило, -- не зарыли тебя еще на погосте?
-- Ну, пошли, пошли! Совсем осатанели! Ты что это говоришь, сыне милый? Не гораздо вслушивался.
-- Спрашиваю: поживу ль, поздорову ли?
-- Жив доднесь и здоров, по Божьей милости, ох, ох, ох! А сам-то ты, миленький, кто будешь?
Приподняв в руке фонарь, отец Харлампий подслеповатыми глазами старался меж дубовых палиц закрытых ворот разглядеть ночного собеседника.
-- Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас! Аль обознался? Словно бы Данило Дударь?