-- Там-то его ведь, я чай, никто уже искать и взять не посмеет? -- говорил кузнец Бурное.
-- Не должен бы, -- отвечал отец Никандр, -- ибо вход во Святая Святых неверцам строжайше заказан. Да и не попустит всемилостивейший Господь наш заклания верного слуги своего, агнца неповинного...
Дальнейших слов обоих Маруся уже не расслышала; но одно ей было ясно: что последнее убежище свое преосвященный Паисий нашел в святилище храма, и что панна Марина, вместе с нею, слышала разговор удаляющихся. Но поняла ли их панночка так же, как поняла она? Ведь о кознях патеров ей вряд ли что ведомо? Надо было притвориться, отвести глаза.
-- Ах, какие же мы с вами трусихи! -- рассмеялась Маруся. -- Батюшку чуть не за грабителя приняли...
-- Н-да... -- как-то нерешительно отозвалась панна Марина.
-- У меня и из ума-то вон, что дары святые вносятся у нас в храм в новолуние... -- продолжала болтать Маруся, а сама про себя подумала: "Что я горожу такое! Господи, отпусти мне мое кощунство!" -- А что, панночка моя, подслушаем еще у дверей, аль нет?
-- Нет, детка моя; всякую охоту отбило.
На возвратном пути Маруся прилагала все старания, чтобы отвлечь мысли своей панночки от того, что слышали они на погосте, и, по-видимому, ей это удалось, потому что панна Марина на шутки ее отшучивалась, правда, довольно рассеянно, о слышанном уже не заикнулась, и сама же взяла с подруги слово отнюдь ни душе не проболтаться о их ночной прогулке, чтобы как-нибудь до ушей царевича не дошло.
"Ну, и слава Богу! Кажись, ни о чем не домекнулась, -- соображала про себя Маруся, -- сама, небось, боится огласки: стало, промолчит; на утро же дам знать через Бурноса отцу Никандру..."
Исполнить свое намерение, однако, ни поутру, ни после ей не было уже суждено.