-- И отпустили они тебя?
-- Отпустили, но взяли зарок со страшным заклятьем -- никого не выдавать, да и самому им на Руси отнюдь уже не попадаться. Дал мне атаман еще на прощанье ружьишко немудрящее, дал пороху да свинцу: "Уходи, мол, братец, только подалей, за рубеж, что ли". И ушел я за рубеж, на Волынь; благо, язык здешний знал; прожил полещуком, почитай, год целый...
-- Покамест со мной не повстречался? -- подхватил царевич. -- Но отныне, с сего же дня, ты будешь для всех тем, чем тебе Господь быть судил, -- князем Курбским.
-- Твоя воля, государь! Но ты слышал сейчас, что я -- баннит, что я уже не Курбский, а просто Михайло Безродный. Дозволь же мне, как особую милость, быть по-прежнему гайдуком при тебе.
-- Нет, друг мой, не дело ты говоришь, -- решительно сказал царевич, кладя на плечо ему руку. -- Был ты баннитом, положим; но для меня король Сигизмунд, увидишь, банницию с тебя снимет. Все же здесь уже знают, что ты Курбский; мне самому нужен тоже близкий человек родовитый: тебя в очах их озаряет мой царский сан; от твоего княжеского сана также точно и сам я ярче свечусь. Ляхам требуется пышность и блеск. С волками жить -- по-волчьи выть. Ты -- мой богоданный друг...
-- Но родня моя, государь...
-- Родня твоя будет еще у ног моих, будет молить признать ее также, как признал я тебя! Ты -- князь Курбский для меня, для них, для всех! Ни слова более!
Глава двадцать восьмая
НА КРАСНОГО ЗВЕРЯ
Размолвки между двумя братьями Вишневецкими не осталось и следа. Благодушный князь Адам по-прежнему подпал под влияние своего старшего брата, и, чтобы изгладить память о той размолвке и у других, братья сговорились устроить большую травлю на красного зверя в общем их наследственном бору на реке Икве.