С тактом опытного дипломата, никого не обвиняя и никого не оправдывая, пан Мнишек глубоко соболезнующим тоном рассказал о кровавом столкновении между Курбским и паном Тарло. Димитрий был так потрясен, возмущен.
-- Вы тотчас, конечно, возьмете этого Тарло под стражу и предадите уголовному суду! -- воскликнул он.
-- Арестовать его, пожалуй, можно, -- отозвался осторожный Мнишек, -- относительно же предания суду придется снестись с Краковом: пан Тарло -- большой фаворит его величества короля нашего, а королевское благорасположение нам теперь более, чем когда-либо нужно.
Соображение это видимо умерило гневный пыл царевича и, наскоро попросив извинения у своей дамы, он поспешил в игорную, сопровождаемый хозяином.
Панна Марина глядела им вслед, нахмурив брови, кусая губы. В душе ее как будто происходила борьба. Вдруг она пришла к какому-то определенному решению. Окинув зал быстрым взглядом, она махнула веером пану Осмольскому, стоявшему неподалеку и по-прежнему не спускавшему с нее глаз.
-- Что прикажет панна?
-- Мне действительно требуется от вас услуга, -- настоятельно заговорила панна Марина. -- Вы, я знаю, благородны и храбры: вы его примерно накажете!
-- Накажу? Кого и за что?
С видом самого искреннего негодования повторила она то, что слышала сейчас от отца.
-- Да почему, однако, вы так уверены, что пан Тарло утаил перстень? -- возразил пан Осмольский. -- Он никогда не был мне близок; в последнее время менее, чем когда-либо прежде: но как бы то ни было, он -- рыцарь, и к присвоению себе чужой собственности я считаю его неспособным.