На лице Курбского он прочел, должно быть, некоторое недоумение, потому что решился на акт геройского самоотречения.
-- Вы, пожалуй, думаете, что мне мою рану легче переносить, чем вам вашу? Так извольте же: в виде особого доверия, для конклюзии, я покажу вам то, чего до сего часа ни единый человек в мире, кроме врача моего, еще не видел.
Он стал осторожно снимать со щеки своей повязку. В пальцах его заметна была нервная дрожь; сжатые губы его передергивало; но он выдержал свой "рыцарский" характер -- и повязка спала.
-- Ну, что? Хорош?
В натянутом смехе щеголя слышалась какая-то удалая, хриплая нотка.
Курбский, взглянув, в самом деле испугался. Вдоль всей левой щеки пана Тарло, от угла рта до самого уха, зияла глубокая рана, хотя и сшитая, казалось, но потом как будто опять растравленная, потому что цвет ее по середине был ярко-пунцовый, а к краям она переливала цветами радуги от бледно-желтого до темно-лилового.
-- Бог мой! Кто вас лечит, пане? -- спросил Курбский. -- Ведь рану-то вам совсем разбередили.
-- Правду сказать, и моя тут отчасти вина, -- сознался пан Тарло, старательно перед зеркалом налагая себе опять повязку. -- Кто мазь советовал, кто присыпку, примочку...
-- И вы, небось, слушали всякого, пытали всякую дрянь? Побойтесь Бога! За что вы терзаете себя? Промывали бы себе щеку по несколько раз в день просто студеной водой -- в неделю бы зажило. По себе сказать могу: видите шрам на лбу?
-- Тоже от поединка?