-- И тебя самого, государь!
-- Меня? Да что им от меня?
-- Через тебя они дорожку себе на Русь проторят.
-- Ну, проторят, нет ли -- это еще вилами по воде писано. Что вперед загадывать? А в них, повторяю тебе, вся сила! Покуда мое дело ни шагу, можно сказать, не двинулось; а почему? Потому что я силы той сторонился. Не даром же и патер этот Сераковский все около меня ходит да бродит, словно поджидает только случая...
-- Ну, вот, вот! Как волк, чует уже поживу. Берегись его, право!
Димитрий через плечо оглянулся на своего друга и самонадеянно, гордо усмехнулся.
-- А я ему, мнишь ты, в руки так вот и дамся? Лукавец он, верно, какого поискать; но колебать православие мое доселе не пытался. А попытается -- так разумом я тоже не совсем плох: погодим еще, кто кого перелукавит.
Горько было Курбскому слушать такие речи царевича; но возражать было уже бесполезно: в иезуитах Димитрий видел теперь единственную свою надежную опору, а при упрямстве своем он, конечно, не отказался бы от принятого раз решения.
"Оберечь бы мне тебя только по мере сил; глядеть в оба!" -- обещал себе Курбский. Но, увы, углядеть все никому не дано. Видел он, что царевич не раз сам искал теперь общества патера Сераковского, видел, что между обоими происходили какие-то таинственные совещания; но о чем именно они совещались -- Димитрий пока умалчивал, точно опасался влияния на себя своего друга и советчика. Вскоре один из подначальных Сераковскому иезуитов отбыл в Краков; но в какой связи отъезд его был с планами царевича -- для Курбского точно также оставалось загадкой.
Незадолго до Рождества, когда они раз были наедине, царевич не утерпел, казалось, снова поделиться с единственным своим доброжелателем занимавшими его мыслями.