Простояв с минуту еще на коленях, чтобы не обратить постороннего внимания, брат ее также привстал и направился к главному входу; но отсюда, позади колонны, он обошел кругом к тому самому приделу, где должна была находиться княжна Марина.
Она, точно, как будто ждала брата. Лежала она, правда, опять на коленях перед старинной иконой Пречистой Девы; но икона помещалась в глубокой нише, едва освещенной одиночной лампадкой, и никого кругом, даже старухи-мамки не было видно. Когда Курбский занял место на каменных плитах рядом с молящейся, та на этот раз уже не шевельнулась.
-- Дорогая сестрица! -- тихо заговорил Курбский. -- Доверься мне! Сам Бог свел нас здесь, в Кракове. Ежели ты несчастна, то я сделаю все, чтобы выручить тебя.
Молодая девушка не отвечала, не оглянулась даже на него; но все тело ее затрепетало, голова поникла еще более, и Курбскому послышался всхлип.
-- Ты плачешь, Марина? Стало быть, ты вправду несчастна? -- продолжал он. -- Скажи: ты идешь в монастырь не по своей охоте?
Девушка повернулась к нему лицом, быстро откинула черный флер -- и он узнал и не узнавал в ней свою сестру Марину: за последние шесть лет, что они не видались, из совсем молоденькой, по семнадцатому году, панночки распустилась видная, гордая панна. Только в лице ее не было ни кровинки, в увлажненных глазах ее была написана ожесточенная скорбь.
-- А ты теперь тоже католик? -- выговорила она.
-- Нет, я по-прежнему верен восточной церкви...
-- Так отойди же от меня! Или нет, я сама уйду. Она опустила "квеф", приподнялась и хотела удалиться. Брат заступил ей дорогу.
-- Дорогая моя! Сестрица моя милая! Выслушай брата... Ведь нам с тобой, по всей видимости, никогда уже на веку не встретиться. Кроме матушки, у нас с тобой был и родитель. Если он, живя меж католиков, до глубокой старости, до последнего издыхания упорно держался восточной церкви, то...