-- Молчи! Не смей говорить мне ничего против нашей святой римской церкви! -- запальчиво прервала его княжна Марина. -- Ты забываешь, что ты в костеле, что всякое слово здесь против нашей веры -- богохульство!
-- Не буду, сестрица. Отыскал я тебя вовсе не с тем, чтобы отвратить тебя от твоей веры. Оба же мы молимся тому же Создателю, а как молимся, лишь бы молились истово, без утайки -- для Него, Отца нашего Небесного, все одно: все мы -- его дети. Узнал я, вишь, что отдают тебя в монастырь, и должен был спросить: не неволят ли тебя?
Княжна Марина со вздохом отвернулась и медлила с ответом.
-- Значит, неволят! -- воскликнул Курбский. -- Я этого не допущу!
-- Ты? -- недоверчиво промолвила сестра и горько улыбнулась. -- Тебя, баннита, матушка просто в дом не впустит, а узнает брат Николай -- помилуй тебя Бог!
-- Баннит я еще, правда, сестрица; но банницию с меня не нынче-завтра снимут: я здесь, в Кракове, не сам по себе, а с московским царевичем, при котором состою самым близким человеком.
-- Да сам-то царевич кто такой? Слышала я...
-- Теперь, милая, я попрошу тебя замолчать! -- решительно перебил ее брат. -- Я признаю его за царского сына и не дозволю против нею ни полуслова. Довольно с тебя, что он прибыл в Краков с согласия короля Сигизмунда, что король готов принять его и не отказывает ему в своей поддержке. Ты понимаешь, значит, что через своего царевича я мог бы многое для тебя сделать. Откройся мне: за что родные на тебя так осерчали, что осудили тебя на вечное заточение?
Нести горе свое одной стало молодой княжне, видно, невмоготу: с чувством непритворной благодарности глянула она в глаза брата и, как бы стыдясь предстоящего признания, тотчас снова потупилась.
-- Неохота мне трогать память нашего покойного родителя, -- тихо начала она. -- По его ли вине, нет ли, польская корона всегда, еще и при его жизни, была, как ты знаешь конечно, против нашей полурусской семьи; с кончиной же его мы при дворе совсем в немилость впали.