Но пан региментарь и не взглянул на своего начальника. Спокойно и явственно он начал речь свою с того, что многие-де весьма уважаемые шляхтичи отсутствуют в настоящем собрании. Но почему? Потому что безусловно отвергают войну с дружелюбной Московией. Сам его царское высочество царевич Димитрий указал сейчас на то, что народ польский не в меру уже обременен тягостями войны с свейцами. Новая война с великим народом русским усугубила бы еще эти тяготы, не говоря о том, что исхода ее нельзя даже предвидеть. С другой стороны, царь Борис имеет мирную "пакту" с польским сеймом на двадцать лет, а такая "пакта" -- тот же нерушимый закон, та же клятва...
Между слушателями поднялся шумный говор, похожий на ропот. Слышнее, резче других звучал голос пана Тарло:
-- Ну, да! Закон! Клятва! Москалям!
Не отходивший от кафедры пан Мнишек в свою очередь сердито буркнул недипломатичному оратору:
-- Пожалели бы хоть мою бедную Марину!
Пан Осмольский невольно вскинул глаза на хоры к дочери начальника. Молодая панна, прелестнее собой чем когда-либо, глядела на него с вышины так печально, так укорительно, что он быстро отвел опять взор и забыл уже, казалось, продолжение своей речи.
-- Ну, что же дальше? -- донеслось нетерпеливо из среды волнующейся перед ним массы голов.
Он снова заговорил, но по неровному и минорному, словно виноватому тону его было ясно, что говорил он далеко уже не то, что намеревался сперва сказать:
-- Конечно, если "пакта" эта заключена с узурпатором, то она не могла бы уже иметь той обязательной силы... и закрепив на престоле могучей дружественной державы наследственного царя, мы, поляки, гораздо легче справились бы с нынешними врагами нашими, свейцами...
-- Так, да не так! -- крикнул снова пан Тарло. -- Панове, не дозволите ли мне прибавить от себя несколько пояснительных слов?