-- Кто это?
-- Да ведь слышал, чай, -- отвечал шут Ивашка, -- панна Марина Мнишек, дочь Сендомирского воеводы.
-- Нет, другая, что была с нею -- в русской одежде.
-- Ага! Заприметил! Хороша, ой, хороша!
-- Не Маруся ли Биркина?
-- А ты, молодец, почем знаешь? Аль святым духом?
Михайло оставил вопрос без ответа, но тихо вздохнул и впал в грустную задумчивость.
Пока панна Марина с фрейлинами, а также царевич князь Адам Вишневецкий и вся свита меняли или чистили свое платье, чтобы предстать к ужину в обновленном виде, в покоях семьи Боболей шел большой переполох. Три паненки Боболи со слезами единодушно требовали немедленного возвращения восвояси. Ни резоны отца, ни угрозы матери не могли на этот раз поколебать их решимости. Полчаса спустя через подъемный мост замка снова прогромыхал старинный рыдван, увозя столько же несбывшихся надежд, как и неутоленных желудков.
Хозяевам, впрочем, было не до Боболей: князь Константин наскоро должен был еще условиться с братом Адамом о дальнейшем образе действий; княгиня же Урсула нашла сделать младшей сестре своей с глазу на глаз строгое внушение, которое возымело свое действие: когда перед ужином состоялось формальное представление панны Марины царевичу, тот едва узнал прежнюю русалку в этой "китайской царевне", разряженной, чопорной и важной, но не менее прелестной, -- в этом разубранном "клейнотами", неоценимом, одушевленном "клейноте".