КОЕ-ЧТО О ПОЛЬСКОМ ВОСПИТАНИИ ТРИСТА ЛЕТ НАЗАД
Княжеская столовая в убранстве своем не уступала парадным покоям. По одной стене дубовые, с художественною резьбою полки щеголяли массивной посудой: позлащенными червлеными глеками (кувшины), пугарами (высокие кружки), ковшами, жбанами и чарками, золотыми "нюренбергскими" кубками, серебряными мисами и "талерками". Прочие стены были разубраны трофеями охоты: медвежьими мехами, оленьими и турьими рогами, кабаньими клыками. И тут, однако, как в гостиной, в красном углу бросалось в глаза изящной работы распятие, перед которым капеллан, патер Лович, первым делом прочел краткую молитву: Беседе за ужином богомольная хозяйка сумела дать также благочестиво-патриотическое направление.
Желая, очевидно, сказать нечто приятное хозяевам, царевич выразил сожаление, что на Руси не усвоено еще того утонченного обхождения и чинопочитания, которое он нашел здесь, в Речи Посполитой.
-- А кто воспитал нас в таком страхе людском и Божьем? -- спросила княгиня Урсула, мечтательно переглядываясь со своим духовником. -- Наша святая римская церковь!
-- Несомненно так, -- подтвердил патер Сераковский, -- наш ребенок польский, прежде чем научится читать по складам, должен уметь уже класть земные поклоны, лепетать за матерью установленные утренние и вечерние молитвы. Non vitae, sed coelo discimus. (He для жизни мы учимся, а для неба.)
-- Само собою разумеется, что примерная выправка наша дается нам не даром, -- заметил светлейший хозяин. -- Уже с самого нежного возраста словесные поучения подкрепляются у нас тонкой шелковой плеткой. С десятого же года, когда мальчики сдаются обыкновенно в иезуитскую школу, плетку на кафедре заменяет казацкая нагайка, а в высших классах, в случае надобности, то же дело исправляет шпанская трость. Чем выше класс, тем больше и число ударов: в низшем классе обходятся каким-нибудь десятком, в старшем никак не меньше, как полусотнею горячих. Зато, ваше величество, полюбуйтесь-ка: что у нас все за отборные молодцы! -- закончил хозяин, указывая рукою на сидевшую за столом мужскую молодежь.
-- Да, уж мы постоим за себя! -- подхватил пан Тарло, дугою выгибая грудь и молодцевато озираясь на дам. -- По себе скажу: всякий из нас тут испытал на горбе своем не одну тысячу плетей (само собою -- на ковре, добавил он в скобках); но, как от плодотворного дождя, мы оттого только краше расцветали, мужали и плотью, и духом. Безграничное повиновение старшим и требование столь же безграничного повиновения от младших сделались нашей второй натурой. Иного человека в душе я, может, и презираю, ненавижу: но он чином выше меня -- и я его покорный раб, улыбаюсь ему, говорю ему непринужденно и плавно любезности, которые ничего собственно не значат, ни к чему меня не обязывают, а все же ему лестны и приятны: коли нужно -- обнимаю его колена, лобызаю руки, целую его в плечо, в уста... Зато, если ближний ниже меня, да успел еще навлечь на себя мою немилость, -- горе ему! Я сброшу с себя мирную личину, выступлю истинным польским рыцарем -- и нет ему пощады! Вот этим-то высшим воспитанием, ваше величество, мы, поляки, опередили ваших соотечественников, и все-то, как справедливо заметила наша светлейшая хозяйка, -- заключил пан Тарло с рыцарским поклоном в сторону последней, -- все только благодаря нашей латинской церкви!
Царевич, покусывая губу, терпеливо выслушал панегирик польскому рыцарству и латинской церкви.
-- А сами вы, пане, позвольте узнать: по рождению поляк, или русский? -- спросил он.
-- По рождению, ваше величество, пан Тарло, пожалуй, русский, как и мы, Вишневецкие, -- вступился тут князь Константин, видя, что запальчивый пан Тарло опять запетушился, -- но польским воспитанием нашим мы гордимся, как гордимся и нашей единственной верой.