Панна Марина до сих пор позволила себе только однажды мимоходом вмешаться в общий разговор. Но сквозь надетую ею на себя маску "китайской царевны" не то невольно, не то умышленно у нее прорывалась девичья шаловливость: своей фрейлине Брониславе она шепнула что-то такое, от чего та закусила губу; а пану Тарло она лукаво кивнула на Марусю, и самонадеянный щеголь, поняв ее, со снисходительною любезностью начал занимать последнюю, не замечая, что молодая москалька нимало не польщена его вниманием. Непосредственно к царевичу Димитрию панна Марина ни разу не обращалась, но украдкой очень хорошо видела, что он не сводит с нее глаз. Но вот он и сам отнесся к ней.
-- А вы, прекрасная пани, смею спросить, живя в монастыре, так же находили довольство и счастье, как сестрица ваша, в этом однообразном монашеском образе жизни?
Панна Марина смущенно потупилась.
-- Это я не могу сказать... -- пролепетала она и с милою робостью покосилась на сестру и иезуитов.
-- Почему же?
-- Потому что я была очень грешна.
-- Какие же у вас могли быть грехи? Расскажите, пожалуйста.
-- Я, право, не знаю... -- нерешительно заговорила молодая панна. -- За окнами, видите ли, бывало, весна и солнце; птицы щебечут; деревья стучатся зелеными ветками в стекла, будто зовут нас в сад, в поле, на воздух и волю... А мы, девочки, сиди себе в келье, как осужденные, за пяльцами, за белоручным шитьем, не смей головы поднять, спины разогнуть, слова пикнуть. Ну, и зарождаются в голове разные мысли; начинаешь придумывать, как бы напроказить, подурачиться...
-- Но, Марина!.. -- возмутилась княгиня Урсула.
-- Извините, княгиня, -- сказал заинтересованный царевич, -- дайте досказать вашей сестрице.