-- На молитву! Что бревиарий-то при ней? Так она ж его до вечера, почитай, из ручек белых не выпустит, а ночью под подушкой держит. Молельня-то княжеская вона где; а светлейшая наша идет, вишь, вон куда -- прямехонько, значит, в девичью.
-- Что же она девушек читать заставляет? Аль сама читает, уму-разуму учит?
Юшка закрыл рот ладонью и фыркнул.
-- Научит! Переплет-то, государь, у книжицы не видел нешто какой -- здоровенный, деревянный, с медными застежками? Ну, так коли им этак по башке-то погладить -- не токмо что уму-разуму научишься, а и последнего-то, поди, умишка решишься!
Царевич насупился и молча кивнул Михаиле, чтоб тот подал ему лосиные перчатки и шапку.
-- Да это что! -- продолжал разговорившийся Юшка, -- хошь больно, да перетерпишь, до свадьбы заживет! Нашему брату без такой науки -- без лозы березовой, без арапника, а либо батожья, -- как без Отче наш, никак невозможно: забалуемся. А вот уж коли за крупную какую провинность запрут тебя в свиной хлев, засадят в волчью яму, да недельку другую голодом поморят, ни росинки маковой в рот не дадут...
Поток злословья разбитного малого долго еще, быть может, не иссяк бы, если бы Димитрий не приказал замолчать болтуну и не удалился сам из опочивальни.
Михайле, по крайней мере, не хотелось верить вначале, чтобы все было так, как расписывал Юшка. Благодаря именно княгине Урсуле, весь быт в замке был проникнут неуклонным благочестием. После легкой утренней закуски все домочадцы, как "латынцы", так и "схизматики", чинной процессией двинулись в домовую церковь к обедне. Служили ее совместно оба патера в своих нарядных белых ризах с епитрахилью на плече. Перед ними шел прехорошенький мальчик-паж, звоня в колокольчик. Среди богатой церковной обстановки, озаряемой проникавшими снаружи сквозь цветные стекла готических окон солнечными лучами каким-то празднично-волшебным светом, торжественные звуки органа на хорах настраивали религиозно и "схизматиков". Так, Маруся Биркина, как "схизматичка", стоявшая поодаль от "верующей" панны Марины, крестилась не менее усердно, как ее панночка, и ни раз не подняла глаз, не оглянулась. При чтении Евангелия, все мужчины-поляки, по стародавнему польскому обычаю, накрылись шапками и наполовину обнажили сабли из ножен, в доказательство всегдашней готовности пролить свою кровь за веру и Речь Посполитую. Но всех истовее молилась сама светлейшая: она без устали нервно перебирала четки, без отдышки в который раз шептала про себя "аже мачиа". Дочтя молитву, она только наскоро переводила дух и с каким-то фанатическим увлечением явственно начинала ее сызнова:
-- Angelus Domini nunciavit Mariae...
Когда затем патер Лович взошел на амвон и прочел вдохновенную проповедь о муках ада, княгиней овладел духовный экстаз; она вдруг распласталась на полу крыжем (крестом) и принялась стукаться лбом о каменные плиты.