Запасливый малый полез за пазуху и вытащил оттуда целую связку толстых веревок.
-- И чудесно, -- сказал Михайло. -- Теперь пособи-ка мне, голубчик, сбыть его с плеч.
-- А ты, отче, поди, так ему и поверил, что не выдаст? -- нагло глумился Юшка.
Преосвященный Паисий в самом деле готов был также верить в измену своего избавителя, и стал тихо творить молитву.
-- Молись, отче, молись! Набрался, небось, страха иудейска? -- говорил Юшка, вместе с Михайлой спуская старца наземь. -- Ты только, знай, не противься -- волоска не помнем.
Но торжеству глумотворца настал уже конец. Нож разом вылетел у него из рук в ближний куст: а в следующий миг сам он лежал уже навзничь на земле под коленком Михайлы и хрипел.
-- Да ты его задушишь, сын мой! -- подал тут голос безмолствовавший до сих пор старец-владыко.
-- Рад бы задушить, да совесть не дозволяет. Лежи смирно, что ли, вражий сын! -- сурово буркнул Михайло на барахтавшегося под ним Юшку и, выдернув из земли изрядный пучок травы, заткнул им глотку неугомонному. После этого собственной же веревкой малого он накрепко перевязал его по рукам, по ногам, и за ноги, как теленка, стащил всторону под густой ракитовый куст. -- Тут и лежи, не дохни, доколе сам я не вызволю тебя. Буде же, паче чаяния, кто набрел бы на тебя -- обо мне, чур, сболтнуть не смей, коли жизнь тебе еще мила.
Немного погодя, Михайло, с архипастырем за спиною, забрался вверх по лесистому склону балки в самый бор, который пока должен был служить преследуемому святителю убежищем. Теперь, однако, приходилось толком пораскинуть умом: где затем-то приютить его? Самому Михайле надо было уже думать о возвращении своем в замок, к царевичу; бросить же немощного старца тут, в бору, на произвол судьбы значило предать его в руки его недругов, потому что очень скоро, конечно, -- нынче же еще быть может, -- начнутся самые тщательные розыски за ним по всем окрестностям. Он передал сомнения свои епископу Паисию, присовокупив, что сам он, Михайло, на беду, здесь человек новый, ни души в околотке не знает. Оказалось, что и владыка, скрывавшийся доселе от людских взоров, никого не знает; слышал только как-то от друга своего, отца Никандра, что меж прихожан есть и верные люди, хотя бы кузнец Бурное, что живет особняком у опушки бора.
-- А к нему и пробраться способней, и хорониться у него вернее: живет особняком, -- подхватил Михайло. -- Аль пойти мне, что ли, повыпытать его? Только тебя-то, отче владыко, одного оставить боязно...