-- Да вѣрно-ли это? Посмотрите на него: неужели такому щеголю они дали бы спокойно изучать себя?
-- Само собою разумѣется, не въ этакомъ нарядѣ. Разъ, проходя по Сѣнной, я самъ засталъ его среди нищихъ у церкви Спаса. "Дайте, говоритъ, баринъ, копеечку, Христа ради!" Гляжу: Крестовскій въ отрепьяхъ!-- Всеволодъ Владиміровичъ! вы-ли это?-- "Т-с-с-с! товарищи еще услышатъ". Но какими судьбами? "А среду изучаю". Такъ вотъ онъ каковъ у насъ! Я вамъ говорю: фанатикъ.
Соловьевъ былъ правъ: такимъ же фанатикомъ въ преслѣдованіи своей идеи Крестовскій выказалъ себя и впослѣдствіи въ своихъ романахъ: "Кровавый пуфъ" и "Тьма египетская".
Но сегодня онъ былъ самымъ простымъ смертнымъ и добрымъ малымъ.
-- И охота тебѣ, Николай Семеновичъ, какъ прачка, стирать старое бѣлье, прервалъ онъ вдругъ своего горячащагося друга.-- У меня вотъ есть нѣчто совсѣмъ новенькое.
И онъ началъ разсказывать какой-то довольно легковѣсный анекдотъ; но какъ онъ его разсказывалъ! Съ какими интонаціями, съ какими ужимками! Положительно, нельзя было остаться серьезнымъ; даже Лѣсковъ повеселѣлъ. За первымъ разсказомъ послѣдовалъ второй, за вторымъ -- третій. Всѣ за столомъ такъ и покатывались со смѣху.
-- А что бы валъ, Всеволодъ Владиміровичъ, прочесть намъ одинъ изъ вашихъ испанскихъ мотивовъ? замѣтилъ кто-то. Хоть бы "Андалузянку".
-- "Андалузянку!" "Андалузянку!" подхватилъ хоръ голосовъ.
Крестовскій приподнялся съ мѣста и, опершись на спинку стула, началъ:
-- "Андалузская ночь горяча, горяча,--