Фон Конов, видимо, смутился: ему теперь только ударило в голову, что сам же он ведь показывал Люсьену старый план цитадели, нарочно разъяснял еще его ему и оставил потом некоторое время в руках лукавца.
— Если бы даже оказался, — пробормотал он, — то с господина едва ли можно взыскивать за самовольство слуги… А! Майор де ла Гарди!
Все присутствующие с удивлением обернулись к выходной двери, в которой, в самом деле, показался снова старик-майор.
От бега и быстрого восхождения по лестнице он был краснее кумача и так запыхался, что в начале не мог произнести ни слова.
Приложив к волнующейся груди руку, он, как был, в мокром плаще своем, опустился в услужливо пододвинутое ему одним из младших офицеров кресло. Но вечно омраченные черты брюзгливого человеконенавистника положительно сияли, словно он помолодел на двадцать лет.
— Вы говорили вот, что я — человек невоенный… — пропыхтел он наконец с расстановкой, обводя окружающих победоносным взором, — а покамест вы сами тут сидите этак сложа руки… я нагнал злодея…
И, переведя дух, он отрывисто начал рассказывать, как, выехав на своем баркасе из Охты на Неву и увидев на том берегу костры русских смолокуров, мигом смекнул, что беглец искал спасения у своих сородичей. Так оно и вышло.
— А те не пытались его упрятать? — спросил Опалев.
— Не поспели: только его кучкой обступили, как я был уже тут.
— А он не очень сопротивлялся?